Мы бежал целый час, спотыкались и падали, и снова бежали. Не знаю, как Чугунову, а мне ежесекундно чудился рев за спиной. Я не знал еще тогда, что звук, издаваемый детищем Северного, заставляет вибрировать каждую клеточку тела в течении долгого времени. Я бежал, не обращая внимания на показания приборов и, быть может, в некоторых местах чуть ли не касался аномалий. Мне было все равно. Лишь бы подальше отсюда.

Мы бежали, ломились через кусты, перепрыгивали через овраги, и ушах у меня звенел пронзительный клич Святогора, а в глазах мелькали картины рушащейся девятиэтажки…

…Мы выскочили из окна и спустились вниз по дождевой трубе, когда здание затряслось. На нас посыпалась каменная крошка и битые кирпичи. С трудом уворачиваясь в темноте от падающих обломков, мы с Чугуновым побежали прочь, поминутно оглядываясь. Тогда-то нас и настиг Глас Святогора…

…Мы пришли в себя только на дороге. Ни я, ни Чугунов, не помнили, какими путями мы выбрались из Зоны, и не имели никакого представления о том, где мы сейчас находимся. Сигнал со спутника был настолько слабым, что вычислить по нему наше местоположение не представлялось возможным. Тьма была кромешная, небо – затянуто облаками. Куда не кинь взгляд – с одной стороны лес, с другой – степь с чахлыми кустиками. И… не может быть! Огонек!

Чугунов достал свой «горизонт», при свете фонарика критически оглядел его и засунул в рюкзак. Я осмотрел свой. При бегстве мы сильно побили аппаратуру, но мой бинокль выдержал, только левая главная линза чуть треснула. Я навел бинокль на огонек и чуть не вскрикнул от радости – то светились милым, знакомым, ласковым светом окна таверны «У погибшего сталкера»!!!

«Палата» Дениса была недалеко, на том же, минус пятом этаже. Когда мы пришли туда, его уже вынули из медицинского бокса и уложили на кровать. Он был худ и бледен, но одежда, в которой я его запомнил, хоть и отдающая запахом стерильности, была быта на него и поэтому Денис не казался чужим. Глаза его были открыты, взгляд — осмыслен. Появление наше он воспринял довольно спокойно.

— Вадим Георгиевич, здравствуйте. Я рад, что с вами все в порядке.

Я сел к нему на кушетку, подвернув одеяло.

— Я тоже рад видеть тебя целым и невредимым. Как ты себя чувствуешь?

— Я… нормально. Только я немного путаюсь.

— В чем?

— В том, где моя жизнь, и где… тоже моя, только не эта…  Я сам не могу объяснить! Когда ЭТИ ворвались в поезд и обработали вагоны Синей Смертью, я пытался что-то предпринять, но не смог. Постепенно я пришел к выводу, что все это глупости и бессмысленная чушь, которая мне приснилась. Истинный лонд пятого игарра не должен искать надуманного смысла в глупых галлюцинациях.

— То есть…

— То и есть! Я был Ариэном Саотраном всегда, сколько я себя помнил. С три тысячи девятьсот двенадцатого года по летоисчислению Империи. Я должен был идти в тот день на встречу с Императором, а странные видения посетили меня в ночь перед встречей. Я не мог появиться перед Императором психически неуравновешенным, поэтому постарался выкинуть весь этот бред из головы. Но не смог. Я вспоминал иные толкования, иные названия предметов, и ничего не мог с этим поделать. И на бой с некромантом я пошел, испытывая огромное облегчение от того, что это отвлечет меня от моих мыслей. За себя я совершенно не боялся.

— Ты победил его? — с самым серьезным выражением лица спросил я.

— Да. И нашел темницу, в которой томилась моя возлюбленная. Я сорвал замки и ворвался в подземелье. Я увидел ее… и не узнал. Зато понял, какой же я урод — с двумя руками и двумя ногами, вытянутой формы — вылитый гуманоид. Разве круссанты бывают такими? Нет. Но Круссанты любят сны — они так редко их видят. А в этом сне я хоть и урод, но субъект довольно интересный. И я подумал, что Инкавве будет интересно послушать мой рассказ. Вот. С этими мыслями я и проснулся. И поплыл в школу.