ЧАСТЬ ВТОРАЯ ДВА СТАЛКЕРА — ГЛАВА СЕДЬМАЯ ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ

Меня разбудил голос напарника.

— Химик, подъем, быстро! Посмотри, что там.

— Что-то опасное?

— Да, да, очень!

— Круто.

Я перевернулся на другой бок, зевнул и закрыл глаза. Никита всегда был ранней пташкой, а я люблю поспать, хотя в Зоне обычно не очень-то разоспишься. А он как бы ревновал к этой моей способности сладко дрыхнуть по утрам и из вредности разными способами пытался разбудить.

— Нет, ну ты погляди!

Раздались быстрые шаги — он пошел прочь от будки.

— Химик! — донеслось вскоре. — Сюда, говорю, иди!

Морщась, я сел, протер глаза. Утренний свет лился в проем, из дыры на месте лестницы шел сквозняк. Я достал сухарь, съел и запил водой из фляги. Встал, помахал руками, несколько раз присел, разминаясь, глянул на часы: половина восьмого. Ночью я снял кобуру с «файв-севеном», она мешала спать, теперь нацепил ее опять и выглянул, щурясь. Напарник лежал у парапета, свесив голову, и смотрел вниз. Автомат рядом, чтобы можно было быстро схватить и открыть огонь. Солнце только встало, небо чистое, серо-голубое, ветерок прохладный дует… хорошее утро, безмятежное, ясное.

Вот только спина у Пригоршни очень уж напряженная. Хотя прямой опасности для нас нет, иначе у него голос был бы другим, да и вообще — он бы меня за шиворот наружу выволок. Оглядевшись, я перебежал от будки к нему, лег рядом и выглянул из-за парапета.

— Что там… Ох ты ж! Мы что, спали возле гнезда шатунов?

Так и есть, хотя правильнее было бы сказать не «возле гнезда», а «над гнездом». Я присмотрелся к фигурам, которые медленно ходили между заводскими корпусами, и спросил:

— Ну и чем они заняты?

Вместо ответа Пригоршня положил на парапет бинокль, отполз от края и сел на корточки.

— Рука затекла, — пожаловался он. Порыв ветра заставил напарника упереться ладонью в бетон. — Чем заняты? Да тем же, чем и обычные люди. Спят, едят, овощи выращивают, трахаются…

— Что, и последнее тоже?

Он ухмыльнулся.

— Нет, это я так, к слову пришлось. Никогда не видел, чтобы шатуны чем-то таким занимались.

— Ну, женщина-двойник может рожать, — сказал я. — Физиология-то у них прежняя, только с мозгами что-то не то.

— Наверное. Да только я ни одной беременной среди них не видел.

— Так ты вблизи их и не рассматривал.

— Почему это? А в подземелье том, где мы с Болотником…

— Это когда было? Тогда вы встретили первые образцы, недоделанные. Эти, — я ткнул пальцем вниз, — совсем другие. Апгрейд, про-версия, можно сказать…

— Какая версия?

— Усовершенствованная. Ладно, не важно. Так, говоришь, овощи выращивают?

— Ага, смотри. — Он опять подполз к краю и показал вправо. — Видишь, огородец там у них? И где-то еще наверняка есть.

На стене склада висела облупившаяся табличка с надписью крупными буквами: ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ, неподалеку стояли поддоны с кирпичами. Асфальт рядом взломан, видна земляная проплешина, расчерченная ровными (мне показалось — идеально, неестественно ровными) грядками. Над ними склонились две фигуры.

— А вон артефактов несколько, — как бы невзначай добавил напарник, показывая вперед.

Я оглядел крыши.

— Где?

— Да вон, на бункеровочной, где ночью светилось, помнишь? Это они и светились. Возле конвейера, заметил его?

Еще бы мне было его не заметить. Квадратная дощатая труба с запыленными окошками, за которыми едва виднелась резиновая лента на валиках, шла вверх от крыши соседнего цеха — наискось, под углом градусов сорок пять к земле. Заканчивалась она метрах в двадцати над бункеровочной, верхушку с бетонной крышей соединяла вторая труба, вертикальная.

Отодвинувшись от края, я выпрямился во весь рост. Вгляделся, ладонью прикрыв глаза от ветра. Вокруг распростерся мир крыш — серые бетонные поля, пустынные и молчаливые. Суховей нес по ним песок, смешанный с цементной пылью.

— Ну и где они? — спросил я. — Где твои артефакты?

— Тебе очки надо. Слышал про них? Хорошо помогают, особенно если надеть.

— Остряк, остряк, — похвалил я. — Молодец, сумел пошутить. Натужно немного, но ничего, терпимо. Так где они, не вижу… А!

Артефакты притаились у основания вертикальной трубы: пять грибов на узких ножках по пояс человеку, шляпка — мягкий кожистый блин, морщинистый, неприятный с виду.

— Незнакомые, — сказал я, приглядываясь. — И расположены подозрительно симметрично, по кругу.

— Ага, это значит, что аномалия между ними, — подтвердил Никита. — Вот только…

— Вот только не видно там никакой аномалии, нормальный бетон. Странно.

Изучив необычные артефакты, я повернулся в сторону конвейера. При одном взгляде на эту штуку начинала кружиться голова — он был по-настоящему высок, вздымался к небесам гигантской буквой «Л». В вышине ветер дул сильнее, и мне показалось, что конструкция слегка покачивается. Хотя простоял ведь он тут не одно десятилетие — и ничего, не рассыпался, не упал.

— Для чего он? — спросил я.

— А там в крыше цеха дыра, в нижнем конце трубы этой вертикальной, — пояснил напарник. — Сквозь нее глина с конвейера падает в печку. Эх, Химик, достать бы нам артефакты. В городке этом, может, скупщики есть.

— Что в нем наверняка есть, так это мутанты и военные.

— Но и скупщики тоже. Пять артефактов, Андрюха! Ты представляешь? Смотри, интересные какие. На топливо бы обменяли.

— Городок брошен, напарник. Кроме военных с вертолетом и того, кто сигнал SOS подавал, здесь, по-моему, никого. А про грибы эти мы ничего не знаем. Какие у них свойства, насколько они опасны? Вдруг к ним и подходить близко нельзя. И еще непонятно, какая аномалия их породила. Кстати, у меня вопрос не совсем скромный — ты уже придумал, как нам спуститься?

— Нет. Что тут придумаешь? Нет вниз ходу! Хотя нижняя часть этого конвейера мимо стены торцевой проходит, то есть рядом с нашим цехом. Если бы перепрыгнуть на нее и по конвейеру к артефактам этим подобраться. Пять штук, эх…

Я лег, положив голову на парапет, и хмуро уставился в ясное утреннее небо.

— Что-то ты не рад, Андрюха, — сказал Пригоршня. — Что случилось?

— Ничего.

— Нет, я ж вижу. Это же артефакты, брат! Ты ж всегда их любил, химичил с ними всякое, потому тебя Химиком и прозвали. А теперь я больше тебя им радуюсь. Что случилось, чего рожа унылая такая?

— Не знаю, — сказал я. — Как-то… невесело мне, надоело. Артефакты, аномалии, бродим туда-сюда… И потом, мы же до сих пор не знаем, как все после той катастрофы изменилось. Может, вся система посыпалась, нет теперь ни скупщиков, ни кланов сталкерских… ни самих сталкеров? Мы как в чулане все это время просидели, Никита, в подвале глухом, закрытом. А тут еще шатуны эти прямо под нами, а я не люблю их больше, чем… чем кровососов с контролерами вместе взятых.

Усевшись спиной к бордюру, я посмотрел на северо-запад. Там высились холмы, в дымке за ними проступал городской центр, поблескивал в лучах солнца облупленный купол церквушки.

Пригоршня пошел вдоль бордюра, иногда перегибаясь, выглядывая за стену. Пара минут у него ушла на то, чтобы медленным шагом обойти крышу по периметру, и все это время я сидел не шевелясь, прикрыв глаза, подставив лицо солнцу.

— А я не понимаю, за что ты шатунов не любишь, — донесся голос напарника. — Они ж как роботы. Какие-то эти… рефлексы с умениями остались, а остальное… ну, не опасные они, короче, если к ним не лезть.

— Вот именно: «остальное». Что у них в голове, в этом, в остальном? Пустота? Или что-то другое?

Он пожал плечами.

— Кто же знает? Ноосфера разве что, так попробуй спроси у нее…

— Никита, шатуны — главная опасность, которая человечеству угрожает, — сказал я.

— Нет, главная опасность — Зона. Видишь, как она изменилась? И разрослась наверняка. А если еще станет увеличиваться, то вообще всю планету, может, накроет. Или вдруг уже накрыла? Мы ведь не знаем, что вокруг происходит, в остальном мире. Ни связи теперь нормальной, ни черта… Короче, залепит если всю Землю — тогда вообще никакой жизни не останется.

— Правильно, но шатуны где, по-твоему, живут? В Зоне. И если она действительно разрастется на всю планету, то они ее целиком и заселят вместо нормальных людей. Короче, нельзя к шатунам соваться.

— А что будет? — спросил он, встав надо мной. — Они набросятся на меня и изнасилуют?

— О! — Я поднял указательный палец. — Молодец, опять пошутил. Да изящно как, обзавидуешься.

Напарник упрямо мотнул головой.

— А все равно — не опасные они, не агрессивные, если их не задевать, конечно. Пошли, глянешь, что там с этим конвейером.

Шатуны все так же бродили внизу, занятые своими делами. Насколько я знал, они никогда не разговаривали между собой, да и вообще не разговаривали, хотя какая-то связь у отдельных особей гнезда должна существовать, как иначе они координируют действия? Кроме телепатии, на ум ничего не приходило, но тогда возникал вопрос: шатуны ментально слышат только друг друга или находящихся поблизости людей тоже? Если последнее верно, то это делало их куда более зловещими. К примеру, они могли уже знать про двух чужаков на крыше, потенциально опасных для гнезда…

— Вот, гляди.

Мы встали на крыше спиной к городу. Наклонная часть конвейера тянулась мимо, заканчивалась она далеко внизу, в стене небольшого цеха. За ним темнели развалы глиняного карьера, где стоял покосившийся экскаватор. Под ногами полоскалась на ветру воздушная паутина — сплошная белесая поверхность, затянувшая пространство между двумя зданиями. Я спросил:

— Ну и что?

— Перепрыгнуть бы отсюда на конвейер, — неуверенно сказал напарник.

— Ты кенгуру, что ли? Он же далеко.

— Но если разбежаться…

Я прикинул расстояние, отошел к углу крыши, залез на бордюр и пригляделся еще раз.

— Метра на три ближе — можно было бы попробовать, а так… Во-первых — не допрыгнешь. Во-вторых, даже если допрыгнешь, не сможешь уцепиться, свалишься с этой трубы квадратной. К тому же крыша высокая, падать далеко. Если бы наш цех пониже немного был, тогда еще туда-сюда, а так далеко слишком лететь.

— Так что же делать? — Никита волновался все сильнее. — Химик, ты какой-то спокойный слишком! Заторможенный! Ты, кажется, ситуацию до сих пор не просекаешь. У нас жратвы почти не осталось, воды — полфляги. За сегодня допьем-доедим, и дальше что?

— Все я понимаю, Пригоршня. Я спокоен, потому что бессмысленно из себя выходить.

— Но мы умрем тут, ё! Нет, ты сам посмотри…

— Если бы ты мог хоть ненадолго закрыть эту бездонную грохочущую пропасть, именуемую твоим ртом, я был бы тебе искренне благодарен, — поморщившись, сказал я. — Не шуми, мне все обдумать надо.

Он плюнул и пошел назад.

— Давай тогда в будке еще глянем, может, там все же как-то можно…

Возвращаясь, я опять посмотрел вниз. Шатуны бродили по двору между корпусами, кто-то стоял неподвижно, кто-то копался в огороде. Из дверей кирпичного склада показались двое, волочащие тушу — я узнал обезглавленного кабана-мутанта. Шатуны тащили зверя с трудом, вскоре к ним присоединилась еще одна сладкая парочка, и они втянули кабана в ворота бункеровочного цеха.

Когда я вошел в будку, Никита сидел на корточках возле пролома.

— Ну что? — Я устроился рядом. Пол цеха, где громоздилась гора обломков, был далеко.

Напарник лег на живот и велел:

— Придержи меня.

Я ухватил его ремень, он свесился по пояс, кряхтя, изогнулся.

— Что ты видишь, сестрица Анна? — спросил я.

— Ни хрена не вижу. Ни лестницы пожарной, ни карниза… Эй, что это? Вытаскивай меня!

Я потянул, и Никита выбрался обратно, громко сопя.

— Что увидел?

— Ничего не увидел. Я услышал! Ты что, не слышишь?

— Да ты сопишь, как паровоз… А, теперь слышу.

— Это «вертушка»! — Он бросился наружу, и я поспешил за ним. — Та же, что и ночью…

Когда с пистолетом в руках я вывалился из будки, вертолет был уже близко — темный силуэт несся со стороны города.

«Черный крокодил» — детище одного европейского консорциума. Я не слишком хорошо разбираюсь в военной технике, но напарник говорил, что эта машина напоминает КА-50 «Черную акулу» и одновременно смахивает на AH-64D, известный как «Апач». Главное, что в этой модели от «Акулы», — экипаж из одного человека.

Длинная узкая машина казалась хищным мутантом, помесью ворона и птеродактиля. Фигуру пилота не разглядеть сквозь скошенный фонарь над носовым обтекателем. Лопасти рулевого винта асимметричные, вращаясь, они напоминали размытую букву «X». Никита как-то рассказывал, что знакомый всем громкий рокот создает в основном именно рулевой винт, и такая форма позволяет ослабить звук, к тому же благодаря, асимметричному винту машину можно загружать в трюм транспортного самолета, не снимая лопасти.

Из корпуса выступали тонкие штанги датчиков воздушных параметров, над осью основного винта торчала металлическая тыква радиолокационной станции.

Должно быть, летчик заметил нас издалека — вертолет не просто облетал территорию, он несся к крыше, задрав хвостовую штангу. Мощные лопасти полосовали воздух, тускло поблескивали бронированные бока. Под каждым крылом висело по паре пилонов со штангами-направляющими, между ними виднелись блоки ПТУР — противотанковых ракет «Си Игл Модификат», — а ближе к корпусу блестели на солнце толстенькие цилиндры пусковых установок неуправляемых ракет.

Никита отпрыгнул в сторону, я упал на колено возле будки, вскинул «файв-севен» и выстрелил, хотя это было бессмысленно: броня на кабине выдерживала попадание двадцатимиллиметрового снаряда.

— Прячься! — заорал напарник, позабыв уточнить, куда именно.

В этот момент вертолет дал залп неуправляемыми ракетами. Вспышки, дробный грохот — мы метнулись в разные стороны от будки, свалились под парапетом. Я сощурился, чтоб не ослепило, и открыл рот, чтоб уменьшить нагрузку на барабанные перепонки. Всё, конец, сейчас нас по всей Зоне разметает…

Дымовые шлейфы вспороли воздух. Одна ракета зацепила вершину будки, другие пронеслись низко над крышей, врезались в здание дальше.

Цех содрогнулся, над ним вырос гриб бетонных осколков и дыма.

Почему он пулемет не использует? Решил действовать наверняка, ракетами? Так не вышло же! Я сжался, бросив пистолет, накрыл голову руками, вокруг загрохотали падающие обломки, мелкие камешки забарабанили по спине и затылку. Вертолет тенью мелькнул над нами, на мгновение скрыв солнце, хрустящий рокот прокатился тяжелой волной и схлынул — «Черный крокодил» пролетел дальше. Я вскочил, схватив «файв-севен».

Вместо будки зиял пролом, по другую сторону на ноги поднимался Пригоршня. Он что-то прокричал, но я не расслышал. Сунув пистолет в кобуру, побежал вокруг дыры, и вдруг увидел гранату — напарник потерял, когда убегал от взрыва. На ходу подхватил ее и повесил на жилет. Никита был уже рядом.

— Разворачивается!

Я и сам видел: «вертушка» описывала крутую дугу над карьером. Странно, что мы ещё живы — ведь пилот явно на нас охотится. Маневренность у «крокодилов» отличная, но она снижается, если машина несет тяжелую боевую нагрузку, полные контейнеры с НУРСами, фугасную авиационную бомбу, блоки ПТУР и локационную станцию. Неужели пилот из-за этого не справился? Да нет, не может быть. Тогда почему он не попал? Вроде бы на «крокодилах» система наведения должна выдавать голографическую картинку прямо в шлем. Хотя летчик мог использовать обычный прицел — или сетку не подсветил, или нарушились функции обеспечения наведения на цель…

Или пилот — лох?

Это в высшей степени маловероятно — в пилоты военных вертолетов олухов не берут, — но я не мог понять, почему он сразу не расстрелял нас из четырехствольного пулемета «ГШГ-Ультра» под обтекателем.

Что бы там ни было, ему понадобились несколько секунд, чтобы повернуть. Я в это время успел заглянуть в пролом — спуститься было по-прежнему невозможно — и, когда рокот усилился, побежал вслед за рванувшим прочь напарником.

Когда до края крыши оставалось метров двадцать, Никита оглянулся и вдруг завопил, схватив меня за плечо:

— Стоять!!!

Он дернул так, что я упал, и сам повалился рядом.

— Ты что?! — заорал я, а он в ответ выкрикнул:

— Не дергайся!

Мы оглянулись — вертолет был уже над крышей. Должно быть, пилот не ожидал, что мы вдруг остановимся, и потому вновь не попал. Но во второй раз он воспользовался не ракетами в контейнерах, а «Иглой».

Боевая мощность у неё такая, что ракета пробивает броню тяжелого танка. Если бы мы бежали дальше, она ударила бы в крышу у наших ног, и души двух отчаянных сталкеров воспарили бы к небесам, оставив бренные тела внизу, — а так с раздирающим уши ревом «Игла» пронеслась над нами.

Ракета с кумулятивным зарядом и сверхтвердым сердечником, пробив бетон, взорвалась. Сквозь грохот я не услышал крика напарника, но он вновь схватил меня, поднимая навстречу волне раскаленного воздуха. «Игла» долбанула крышу далеко впереди, метрах в пяти от края. Теперь фонтан осколков оказался не таким мощным, ведь там не было будки, лишь бетонная плоскость, в которую ракета вонзилась, как гвоздь в фанеру.

Цех содрогнулся. Мы влетели в облако пыли и дыма, кашляя, побежали сквозь него. Крыша накренилась, и я упал. Всё зашаталось; плохо понимая, что происходит, я попытался уползти назад, но провалился куда-то. Застучали, осыпаясь, куски бетона — и часть здания обрушилась.

Под нами образовалась наклонная крошащаяся поверхность, за краем ее, гораздо ближе, чем раньше, виднелась труба конвейера. Впереди «крокодил» разворачивался в опасной близости от соседнего цеха.

У нас не было времени, чтобы толком разбежаться и оттолкнуться, поэтому важнее оказался вес, а не сила. Никита сильнее меня, но и куда тяжелее…

Я прыгнул дальше.

И упал грудью на трубу — зубы лязгнули, выставленные вперед локти врезались в доски, из глаз посыпались искры. Мгновение я висел, потом стал соскальзывать, но успел забросить ногу и уселся верхом. Напарник, не долетев до конвейера какой-то метр, с ревом зашел на посадку по крутой глиссаде — хотя я бы назвал его траекторию не посадочной, а аварийной. Я начал съезжать, улегся, обхватив трубу руками и ногами, скосил глаза, ожидая, что увижу мертвое тело, распластанное на асфальте далеко внизу…

Но там была паутина.

Не знаю, из чего состоит эта странная аномалия. Волокна воздушной паутины прочны — порвав верхние слои, Никита застрял. Забился, проваливаясь локтями и коленями, попытался встать, не смог и пополз. Вокруг качались слезы мрака, скользили по волокнам, будто десятки маленьких черных паучков, со всех сторон приближаясь к огромной жирной мухе.

— Осторожно! — заорал я.

Вряд ли он расслышал: вертолет как раз пронесся над нами.

Пилот не мог предвидеть, что мы прыгнем, рассчитывал накрыть третьим залпом на крыше — и не смог. «Крокодил» исчез за соседним цехом. Никита сумел встать и шел по паутине, как по хлипкому подвесному мостику, раскачиваясь, хватаясь за волокна, то и дело проваливаясь, лавируя между скользящими артефактами. Он задрал голову, увидел меня и тут же рванулся в сторону, когда одна из слез чуть не коснулась его. Впереди висела большая сфера вроде той, что мы видели в башне, она медленно ползла к напарнику.

Я махнул ему, немного съехал и покрепче вцепился в доски. До верхнего конца конвейера недалеко, а до цеха, из которого он выходит, — метров двадцать. Главное, там некуда спрятаться, даже если смогу съехать на заднице — упрусь в стену без окон. А вертолет сейчас разворачивается, чтобы вновь атаковать нас, и на этот раз пилот, если он не полный имбецил, поступит умнее: зависнет в стороне, нормально прицелится…

Глубоко вздохнув, я вскочил и рванулся вверх по наклонной плоскости.

Ребристые подошвы армейских ботинок почти не скользили по доскам, но квадратная труба шла под крутым углом, долго бежать невозможно. Сила земного тяготения вцепилась в меня и потянула вниз, с каждым мгновением все настойчивее. Еще шаг, еше… Рокот нарастал. Еще — хоть немного, хоть пару метров… Ну, давай же! Я уже высоко, ветер свистит в ушах, вертолет налетает сбоку, но до конца конвейера осталось совсем немного…

Скорострельный пулемет на носовой турели загрохотал, и в трубу ударили пули.

Зазвенело стекло, затрещало дерево. Труба содрогнулась, я упал и перевалился через край, взмахнув руками. Стенку возле плеча размолотило в труху. Оконная рама разлетелась щепками, пыльное стекло взорвалось. Повиснув, я отвернулся, чтобы осколки не попали в глаза. Очередь ушла вверх, и вертолет рокочущей тенью пронесся над головой.

Пальцы заскользили. Я качнулся, коленями выбил остатки стекла и пролез внутрь, разорвав куртку.

Узкое наклонное помещение, перекладины-ступени на дощатом полу, резиновая лента конвейера на валиках, местами порванная, лохматая… Пыльно, душно, тепло. Сквозь щели бьют косые желтые лучи.

Равномерный хруст винтов звучал приглушенно. Стоя на четвереньках сбоку от конвейера, я поглядел вниз, потом вверх. До основания, то есть проема в стене цеха, куда погружался наклонный коридор, было далеко. К тому же там темно, не видно, есть ли выход или давно заколочен. До верхнего конца — метров десять, не больше. И все равно — зачем мне туда, это же тупик…

Куртка висела лохмотьями, я снял ее и поднялся, горбясь. Во весь рост не выпрямиться — голова упрется в потолок. Рокот «вертушки» звучал на одной ноте, не стихал и не усиливался. Сквозь проломленное окно виднелась искореженная крыша цеха, где мы провели ночь, с дырой на месте будки.

Под курткой на мне был жилет из крепкой черной кожи, с карманами и ремешками, «файв-севен» висел на своем месте в кобуре на боку. Я завязал рукава куртки на поясе и повернулся, чтобы сбежать вниз, но тут рокот винтов усилился. Загрохотало, трассы очередей прошили трубу ниже меня. Полоса разрывов пошла вверх, взламывая стенку, и я рванулся прочь от нее.

Одно за другим разлетались тусклые стекла. Летели щепки, бронебойные пули навылет пробивали дерево, за ними из дыр выстреливали пыльные столбики солнечного света. Я бежал, пригнувшись, а труба ходила ходуном, раскачивалась, меня бросало то на стенку, то на конвейер, полоса разрывов догоняла… Последняя пуля пронеслась у самой спины — и все смолкло.

Вернее, смолк грохот «ГШГ-Ультра» и шипение быстро вращавшегося четырехствольного пулеметного блока, но не рокот винтов. Он накатил волной, тень скользнула по трубе — и вновь стало светлее.

Я остановился у конца конвейера. Посмотрел вниз, увидел дощатый колодец и, далеко-далеко, отверстие в крыше цеха.

Рокот вновь стал громче — вертолет приближался.

Растопырив руки и ноги, я спускался по душной трубе. Проникающие сквозь щели лучи расчертили ее тусклыми полосами. Несколько секунд назад «крокодил» пролетел надо мной без единого выстрела — кажется, пилот не понимал, где я. Он мог подорвать всю постройку выстрелом ПТУР или залпом неуправляемых ракет, но почему-то не делал этого. То ли боезапас экономил, то ли тот вообще закончился… То ли был уверен, что промахнется? Какой-то бездарный пилот нам с Никитой попался, создается впечатление, что не профессионал, — и это единственное, что радовало в данной ситуации.

Рокот почти смолк, вновь усилился и больше не менял тональности. Вертолет завис где-то неподалеку, но в трубе я не мог понять, где именно.

Я цеплялся пальцами за щели, упирался каблуками в доски, соскальзывал, кряхтел и сопел, как забитый пылесос, кашлял от пыли. Когда преодолел половину расстояния, рокот стал тише. Неужели улетает? Посмотрел вниз — труба немного шире темного отверстия в крыше, там можно будет остановиться, приглядеться к тому, что внизу, и определить, стоит ли спускаться дальше или лучше, выбив доски, пролезть на крышу цеха.

Но действительность, как это часто бывает, быстро внесла коррективы в мои планы.

Раздался громовой хлопок: пилот запустил ПТУР. Взвыл реактивный двигатель, и я прыгнул вниз, скользя подошвами и ладонями по стенкам, всаживая занозы в кожу. Ракета врезалась в верхнюю часть трубы, где она соединялась с конвейером.

Ко мне рванулся клуб огня. Я падал, едва касаясь стенок. Труба качнулась. Подошвы врезались в края квадратного отверстия, я присел, расставив ноги, упираясь в бетон. Внизу было темное пространство — наверное, печка, куда падала глина с конвейера.

Доски изгибались, лопались, стреляя щепками, труба кренилась.

Огонь не добрался до меня, затух по дороге, лишь волна жара лизнула голову. Подавшись вбок, я локтем врезал по остаткам фанеры, нырнул в отверстие и покатился по бетону.

И вскочил, взмахнув руками на краю тусклого свинцового озера, едва выделяющегося на сером бетоне…

На краю аномалии под названием «зыбь».

Я чуть не вступил в нее, а это не привело бы ни к чему хорошему. Отпрыгнул, развернулся — труба наклонилась, как Пизанская башня, которой надоело стоять, и она решила рухнуть на головы горожан.

Так вот что за аномалия создала светящиеся артефакты, мерцание которых мы разглядели ночью!

Теперь я видел их вблизи: мягкие влажные грибы, тонкие ножки, шляпки размером с кулак.

Вертолет летел прямо на меня.

Он мчался низко над крышей, носом вниз, почти цепляя бетон обтекателем. Винт полосовал воздух. Я рванул гранату с ремня, швырнул — пролетев над краем размытого круга винта, она врезалась в радиолокационную станцию. Машинально подавшись назад, я провалился в зыбь. Взмахнул руками, схватился за что-то мягкое, оно оторвалось, сморщилось под пальцами. Граната взорвалась, машину тряхнуло. Меня втянуло до пояса. Я пригнулся, вертолет пронесся над самой головой — и врезался в аномалию.

Категория: Андрей Левицкий - Сага смерти: Мгла | Дата: 1, Январь 2010 | Просмотров: 388