Роман Глушков — Свинцовый закат

Конец преграды обнаружился сразу за рыночными павильонами. Миновав расположенные на противоположном берегу гаражи пожарной части, ров начал мало-помалу сворачивать к северу, отчего я еще на полпути к рынку смекнул, что траншея проложена где-то между ним и «фабрикой-кухней» (именно такая непонятная вывеска, составленная из полуметровых букв, по сей день украшала это скромное двухэтажное здание). Так и оказалось. А еще через пару сотен шагов глубина прокатанной Скульптором колеи стала уменьшаться и в конце концов сошла на нет, упершись в свалку металлолома. Она состояла из сваленных в груды раскуроченных вагонов и локомотивов, хотя ни одна железнодорожная ветка сюда не вела. Из чего я сделал вывод, что адский каток был собран именно здесь, а свалка есть не что иное, как оставшиеся после его сборки лишние детали. Вновь подивившись извращенной фантазии устроителя этого бардака, я поспешил обогнуть наведенный им творческий беспорядок и, приблизившись к «фабрике-кухне», начал озираться в поисках Кальтера. Или, если быть точным, позволил ему заметить себя, ибо высмотреть прячущегося в зарослях майора мог разве что такой же матерый спец из военной разведки, как он.

А Кальтер, пообещав встретить меня на выходе из траншеи, тем временем куда-то запропастился. Не собираясь преждевременно думать о худшем, я предположил, что майора попросту что-то задержало в дороге и с минуты на минуту он прибудет. Можно было, конечно, ради пущего успокоения вызвать его по каналу связи, но я решил пока не тревожить компаньона, который, возможно, затаился сейчас в ожидании, когда минует возникшая у него на пути угроза.

Обидно признавать, но далеко Лене Мракобесу в плане героизма до своего знаменитого тезки – спартанского царя Леонида. Он хотя бы утешался перед гибелью тем, что о его доблести будут помнить потомки. А чем прикажете утешаться вашему покорному слуге? Тем, что я в итоге оказался прав и жизнь – это действительно дерьмо, из которого мне наконец-то представился шанс выбраться? Не слишком успокаивает, честно говоря. Особенно когда сомневаешься, не окажется ли загробный мир еще большей дырой, чем эта.

От мучительного ожидания смерти меня отвлек грохот, как будто рядом невесть откуда взявшийся грузовик вывалил на землю тонну металлолома. Естественно, я готовился совсем к иным ощущениям и потому поневоле открыл глаза, пусть даже терзающий меня страх упорно рекомендовал воздержаться от этого.

А рекомендовал, между прочим, зря. Ситуация на берегу вновь переменилась, и сейчас здесь было на что взглянуть. Я простоял, зажмурив глаза, всего ничего, но за эти несколько мгновений темнота еще больше сгустилась. Наверняка это было лишь наваждением, но тогда мне почудилось именно так. Поэтому сначала я был вынужден напрячь зрение и присмотреться, и только потом сумел собрать из выхваченных в сумраке фрагментов цельную картину случившегося.

Мой взбудораженный настрой отнюдь не располагал к собиранию паззлов, но тот, что предстал передо мной, был не особо головоломным. Первым делом я увидел стальные копья, рассыпанные в беспорядке на бетоне, словно огромные бирюльки. Подняв очи горе, я убедился, что вся арматура рухнула вниз и ни одно из копий больше не целит свой наконечник мне в голову. Впрочем, сам по себе этот факт еще ни о чем не говорил. Скульптор горазд устраивать подвохи, поэтому шанс дождаться от него милосердия был куда ниже, чем нарваться на очередную гадость.

– А, это опять ты, Вера. Ну, привет! Что ж, заходи, коли пришла, – уныло бросил я синеглазой девочке, исправно явившейся ко мне после того, как ее дорогой дядя Костя вырубил меня лошадиной дозой снотворного. – О чем интересном сегодня поболтаем? Однако разве мама не учила тебя, что нельзя разговаривать с пьяными взрослыми?

– Вам теперь известно, как меня зовут, Леонид Иванович, – заметила Верданди спокойным рассудительным голосом и улыбнулась, пожалуй, впервые за все время нашего странного знакомства. – Это здорово! Значит, вы встретились с дядей Костей и он вам все о нас рассказал. Скажите честно, вы ему верите?

– А то, что я тебе скажу, останется между нами? – на всякий случай полюбопытствовал я. – В смысле, если он сегодня все-таки заснет и ты придешь к нему, я могу быть уверен, что ты не выдашь дяде Косте все, о чем мы с тобой секретничали?

– Я вас не понимаю, Леонид Иванович, – ответила девочка. – Вы поклялись, что поможете ему…

– Уже помогаю, если ты этого вдруг еще не заметила, – уточнил я. – И буду помогать, поскольку таков у нас с ним договор. Так что можешь больше мне об этом не напоминать… И я не хочу тебя обманывать, Вера, пусть даже ты обидишься на меня за такие слова. Нет, я не верю дяде Косте. И тебе тоже не верю. Просто потому что твой друг психически не вполне здоров, а ты – всего лишь сновидение. Прости, но такой уж Леонид Иванович мнительный человек. Я выполняю свою клятву только ради обещанной мне дядей Костей награды. И все. В ее существовании я убежден больше, чем в перемещениях во времени и прочей подобной мистике. Еще раз извини, красавица, за прямоту, но лучше мне быть с тобой откровенным, чем ходить вокруг да около, согласна?

– Мне жаль, Леонид Иванович, что вы так считаете, – печально вздохнула синеглазка. – Действительно жаль. Вы думаете, что я – призрак, но это неправда, уверяю вас! И когда вы доберетесь с дядей Костей до стадиона «Авангард», вы поймете, что заблуждались.

Отель «Полесье» был, конечно, и в лучшие свои годы далеко не «Хилтон», а ныне от него осталась лишь установленная на крыше большая вывеска, да и та зияла выпавшими буквами. Я отметил, что за полгода, прошедшие с моего последнего визита в эти стены, в них совершенно ничего не изменилось. Оно и к лучшему. Продравшись через разгромленный холл и загроможденный обломками мебели коридор, мы начали восхождение на шестой этаж (последний – седьмой – являл собой лишь надстройку, в которой некогда был оборудован актовый зал) под аккомпанемент долетающих до нас с востока протяжных воплей. С каждым преодоленным пролетом крики апостола становились все ближе и громче. Не было никаких сомнений в том, что он снова напал на наш след и с минуты на минуту прибудет в «Полесье» со всей своей взрывоопасной свитой.

Деревянные плахи, перекинутые через обрушившиеся пролеты, лежали на своих местах. Перебираясь по ним наверх, мы мысленно говорили спасибо тому неизвестному сталкеру, что однажды навел здесь переправу из кусков межкомнатных перегородок. Говорили, а потом бессовестно уничтожали результат его благородного труда, сбрасывая за собой мостки на дно лестничной шахты. Чудовищная неблагодарность, но зато мы создали врагу лишние трудности, отгородившись от него тремя непреодолимыми с наскока провалами.

Затем мы временно разделились. Пока Искатель не достиг гостиницы, Тимофеич направился по коридору к уничтоженной главной лестнице исследовать путь к отступлению, а я вошел в ближайший номер, окна которого глядели на восток, и, пристроившись у подоконника, занял наблюдательную позицию.

Что ни говори, а в погожий денек да при полном отсутствии мутантов есть в пустынной тихой Припяти свое очарование. Оно особенно заметно, если глядеть на город с высоты. Лишь витающая над развалинами «Прометея» пыль напоминала о том, что здесь сегодня творится. В остальном же открывшийся мне с верхнего этажа пейзаж казался настолько безмятежным, что было даже удивительно, почему с момента нашего появления в городе у меня не унимается дрожь в руках. Осеннее утро, легкая прохлада, колышущиеся на ветру золотистые и багряные кроны деревьев, безлюдные улицы…

Миновал полдень, но в стане врага все еще кипела усиленная подготовка к новой атаке. Яркие вспышки и суета у стен «Полесья» не прекращались ни на минуту, разве что металлического громыхания больше не было слышно. Брошенные раскольниками люки от бронетехники так и остались лежать на ступеньках, а значит, Искатель не собирался возвращаться к давешней тактике. Которая почти себя оправдала, и если бы не перегородивший лестницу «трамплин», неизвестно, дожили бы мы с компаньоном до полудня. Наша спасительная аномалия все еще пульсировала на площадке и вроде бы не собиралась исчезать в ближайшем будущем. Кто знает, возможно, лишь благодаря ей мы получили в подарок эту отсрочку, растянувшуюся аж на четыре с половиной часа.

Принимая во внимание немногословность Кальтера, можете себе представить, сколь тягостным было для меня это времяпрепровождение. Чтобы хоть как-то развеяться и не рехнуться от изматывающего нервы напряжения, я взялся придумывать тему для разговора, которая покажется Тимофеичу интересной и заставит его дать мне чуть более развернутый ответ, чем односложный. Задачка не из легких, учитывая, что после пары-тройки неудачных попыток майор велит мне заткнуться и вообще категорически откажется разговаривать. Но, похоже, за двое суток я малость поднаторел в общении с этим нелюдимом, поскольку первый же затронутый мной вопрос угодил в цель и позволил вызвать компаньона на откровенность.

– Послушай, Тимофеич, я тут в последний час размышляю обо всем, что ты мне вчера рассказывал, – обратился я к нему после того, как очередное оживление в стане врага опять-таки не перешло в штурм. – Знаешь, что еще помимо всяких временных заморочек кажется мне странным?

– Нет, – равнодушно буркнул Куприянов.

Новая вражеская атака разразилась сразу после обеда, но ее начало здорово нас обескуражило. Вместо живых раскольников – в смысле тех, что еще напоминали живых людей, в дверь начали врываться… мертвецы. Не сами, разумеется, а при помощи парочки громил, забрасывавших их внутрь поочередно, словно мешки с песком. Семь изуродованных безжизненных тел были свалены у лестницы в неживописную груду с непонятными нам пока намерениями, а боеспособные остатки врага так и не показались. Мы в недоумении взирали сверху на устроенную свалку и гадали, зачем перед этим Искатель почти пять часов возился с мертвецами за стенами гостиницы. Догадки рождались, как рифмы у прожженного стихоплета, и все они были одна мрачнее другой. Только вот которой из них предстояло оказаться истинной?

– Смотри-ка, а жмурики действительно белеют или это у меня уже в глазах рябит? – полюбопытствовал я у майора, когда вдруг обнаружил происходящую с мертвыми «буянами» метаморфозу.

– Белеют, – подтвердил Кальтер, тоже заметивший, как лица и прочие открытые участки вражьих тел постепенно наливаются подозрительной белизной. – И вряд ли это к добру. Давай лучше уйдем с лестницы от греха подальше.

– Не возражаю, – ответил я и, глянув напоследок на превратившихся в альбиносов громил, поспешил за Тимофеичем прочь из шахты.

Предчувствия его не обманули. Не успели мы вернуться на запасные позиции в коридоре шестого этажа, как внизу словно паровой котел прорвало. С оглушительным шипением и свистом в потолок от подножия лестницы ударил фонтан густого, как молоко, не то перегретого пара, не то похожего на него газа. Окна лестничной шахты оказались слишком узкими, чтобы позволить ему напрямую вырваться наружу, и он хлынул на этажи. И в первую очередь на наш, потому что вверху – там, где его напористый восходящий поток сталкивался с преградой, давление летучей субстанции было наибольшим.

За считаные минуты погода испортилась до такой степени, что перестала располагать не только к прогулкам по парку, но даже кратковременному пребыванию на открытом пространстве. Хотя далеко не всякая крыша подошла бы для пережидания столь впечатляющей бури. Не спорю, наверняка мир знавал штормы гораздо свирепее, однако Мракобесу на его веку еще не доводилось попадать в эпицентр такого катаклизма. В нем, словно в пресловутом доме Облонских, тоже смешалось все, что природа только могла смешать в подобном коктейле стихий. После того как беспросветная мгла затянула небо до самого горизонта, уже ничто не выдавало искусственный характер разразившегося над Припятью урагана. Разве что туча, кажется, так безостановочно и ходила по кругу, но мне задирать голову и пялиться на нее было некогда. Я брел сквозь бурю, волоча за собой беспомощного Кальтера, и смотрел только вперед. Ну и изредка по сторонам, когда порой в падающей с небес водяной пелене мне мерещилось какое-нибудь движение.

Это был не дождь и даже не ливень, а сущий библейский потоп, низвергающийся с небесных хлябей не струями, а целыми водопадами. Спустя пять минут с момента, как они хлынули на землю, я уже брел черепашьим темпом по щиколотку в воде, через пятнадцать минут – по колено, а по прошествии получаса вода достигла мне промежности. Выше, к счастью, не поднялась, ибо в противном случае пришлось бы подыскивать для Тимофеича какой-нибудь плавучий буксир и воевать с течением, которое, по закону подлости, было встречным. Я включил прицепленный к комбинезону фонарик, чтобы вовремя различать и огибать попадающиеся на пути водовороты. Под каждым из них скрывались ямы и трещины, обнаружить которые сейчас по иным признакам было попросту нереально. Но даже проявляя неусыпную бдительность, я все равно частенько проваливался в затопленные выбоины.

Мы вторглись на пустынный стадион «Авангард» в тишине, под чавканье моих промокших ботинок да скрип разболтанных колес волокуши. Укутавший Припять ранний сентябрьский снег быстро таял, превращая созданную им зимнюю сказку обратно в привычный нам мир. Который, естественно, был отнюдь не таким привлекательным, но пока его опять не заполонили мутанты и аномалии, он выглядел куда лучше, чем под гнетом этих выходцев из Преисподней. Выпав в финале отгремевшей бури, снег стал для Зоны все равно что белоснежным полотенцем, коим она начисто утерла свой лик, отмытый Буревестником от застарелой грязи. И теперь, когда банная процедура завершилась, Зона предстала пред нами практически в первозданном облике. Такой, какой она была до Второго выброса: пустынной, безмолвной и запущенной.

В плане запущенности «Авангард» являл собой один из наиболее показательных примеров. За четверть века футбольное поле успело полностью зарасти деревьями и кустами. И лишь обрамляющая его беговая дорожка да сохранившаяся трибуна давали понять, что мы вступили именно на стадион, а не в заброшенный сквер. Прежде самое заметное место здесь было, конечно же, в центре спортивной арены. Но сегодня, чтобы попасться кому-нибудь на глаза, нам следовало взобраться на самый верх трибуны. Что мы и сделали, хотя буксировать Тимофеича по крутым ступенькам оказалось той еще морокой. Благо, местный «Авангард» был далеко не чета московскому, и высота его единственной трибуны исчислялась всего-то шестнадцатью рядами скамей. Мало-помалу я втащил тяжелую волокушу на огороженную бордюром, узкую верхнюю площадку и, устроив на ней Кальтера поудобнее, устало плюхнулся рядом на обшарпанную скамейку.

«Даже не знаю, уважаемый Леонид Иванович, с чего мне начать. Наверное, лучше все-таки с извинений. За то, что целый год я бесцеремонно вторгалась в ваш сон, и за то, что в своем коротком послании не сумею рассказать всего, о чем вам хотелось бы узнать. В общем, простите меня за все беспокойство, которое я вам причинила, ладно?

Простили? Ну и хорошо! Я знала, что вы не станете на меня сердиться. Потому что вы – настоящий Хранитель Времени, а они – добрые.

С тех пор как темпоральные путешествия перестали считаться экзотикой, истории о Хранителях Времени пришли на смену прежним легендам об эльфах, феях и ангелах. Вы, скорее всего, посмеетесь и скажете, что в таком технологически продвинутом мире, как наш, в принципе не могут существовать мифы и сказки. Могут, Леонид Иванович. И Верданди, учась в гимназии, в них верила. А когда она чудом вернулась из того злополучного путешествия живой и не сумела уговорить взрослых из Института Темпоральных Исследований – ИТИ – помочь ей забрать из прошлого дядю Костю, Вера стала каждый день молить Хранителей Времени о помощи. И один из них в конце концов сжалился надо мной и откликнулся. Это вы, Леонид Иванович! Правда, появились вы спустя лишь пятнадцать лет с того момента, как я обратилась к вам со своей первой молитвой. Но и на том спасибо, ведь что такое пятнадцать лет в нашем случае, правда? Тем более что для майора Куприянова за это время и вовсе миновал всего год.

– Вот ваши ненаглядные артефакты, Леонид, – с плохо скрываемым сожалением сказал Болотный Доктор и поставил на стол толстенький дорожный чемоданчик, вытащенный им из закромов своей избушки. – Все восемнадцать, как полагается. Можете открыть и пересчитать.

– Да бросьте, Док, – отмахнулся я, потягивая чай из большой чашки с розовым цветком на боку. – О чем вы? Какой пересчет? Вам даже бандитские паханы на слово верят, а я, как-никак, долговец, даром что со вчерашнего дня в отставке.

– И еще – Хранитель Времени, как пишет о вас эта милая и отважная девочка, – лукаво улыбнулся хозяин. – Или, вернее, простите – серьезная замужняя женщина. Черт ногу сломит во всех этих пространственно-временных выкрутасах. Аж голова кругом идет. Вы не возражаете, если я снова взгляну на то письмо? Не на то, что от Верданди – с ним все совершенно понятно, а на другое, которое вы сами себе адресуете. Просто, знаете ли, хочется еще разок подержать напоследок в руках бесценный исторический документ, который – экий ведь парадокс! – моложе меня на целую жизнь.