Алексей Калугин — Мечта на поражение

Гупи не почувствовал ни радости, ни облегчения, когда увидел прямо перед собой разодранную выстрелами филенку тяжелой деревянной двери, к которой они с таким отчаянием прорывались. Он вообще уже не чувствовал ничего, кроме безумной усталости и жуткого отвращения ко всему. К себе – в том числе. Потому что с ног до головы был перемазан гнилой кровью, слизью и нечистотами живых мертвецов. И, должно быть, внешне тоже здорово на них смахивал.

Муха последим перевалил через порог.

Вервольф от живота четырежды выстрелил в прущих следом за ним зомби.

– Давай!

Гупи попытался прихлопнуть дверь. Но несколько мертвяков успели просунуть в сужающийся створ руки.

– Вот же погань!…

Рикошет выхватил мачете и, как заправский фермер сорняки, принялся обрубать конечности со скрюченными пальцами.

Вервольф перезарядил дробовик, и – вовремя. Из коридора, тянущегося в левое крыло здания, выползли трое мертвяков. «Грешник» прицельно и без удовольствия расстрелял их, как мишени в тире.

Как только дверь встала на предназначенное ей место, вояки привалили ее большим, тяжелым шкафом для документов. Затем подтащили разодранный, с торчащими пружинами диван.

Баррикада вышла не слишком надежная, но и мертвяки особым упорством не отличались. Потолкав дверь и убедившись, что она заперта, зомби переместились к окнам. Видимо, для них важен был визуальный контакт с потенциальной добычей.

Журналист, как и обещал, вывел отряд из города, обойдя все снайперские засады. Лишь на самой окраине издалека раздался выстрел. Такой далекий, что, может, и не по ним вовсе стреляли.

Зато самим сталкерам дважды пришлось пускать в ход оружие, чтобы разогнать слепых собак. Собачьих стай на окраине Дэд-Сити было много, но без поддержки чернобыльских псов они не представляли серьезной угрозы для группы хорошо вооруженных людей. И, похоже, сами это понимали – в драку не лезли, а только скалились и лаяли издалека. Для острастки.

Когда впервые началась стрельба по подошедшим слишком близко собакам, Вервольф глянул на безоружного Журналиста и протянул ему свой автомат, которым сам почти не пользовался.

– Спасибо, но я обхожусь без оружия, – отказался Журналист.

– А как же тогда? – удивился «грешник».

– А как придется.

До встречи с Журналистом, Гупи знал только одного человека, который ходит по Зоне без оружия, – Болотного Доктора. Ну, может быть, еще и Семецкий оружием не пользовался, да только его никто не видел живым. А значит…

Да, собственно, ничего это не значило!

Хотя, пожалуй, нет. Это значило, что Гупи жутко интересно, что за тип этот Журналист? Почему он решил затесаться в их компанию? Ведь он, совершенно определенно, ждал их в комнате с двумя мертвяками. А если не их, так кого же еще?… Неужели он не понимает, что все они смерти ищут? Или именно поэтому?…

В общем, вопросов был ворох, но, в отличие от Рикошета, Гупи прекрасно понимал, что нет никакого смысла задавать их Журналисту. Все равно он скажет только то, что сочтет нужным. А скорее всего, ничего.

Город зомби, слепых собак и снайперов «Свободы» остался позади. А Журналист, как и прежде, уверенно шел впереди группы.

Догнав Гупи, Муха молча показал ему свой детектор.

Ночь прошла спокойно. Только под утро уже завязалась перестрелка с группой зомбированных сталкеров, вышедших на огонек. Было их пять человек. На этот раз никто знакомых не приметил, поэтому и встретили чужаков слаженным огнем из пяти стволов, сразу уложив двоих. Еще двоих подстрелил Гейтс из снайперской винтовки. Последний куда-то запропастился. Может, был ранен и уполз умирать куда-то под кусты. А может, несмотря на промытые мозги, все же понял, что в данной ситуации лучше ретироваться.

Завтракать сели возле небольшого костерка.

Никакой необходимости в огне не было, но с ним как-то уютнее.

Гупи чувствовал себя совершенно разбитым. Утро без чашки свежесваренного кофе – это не утро, а кризис тяжкого похмелья.

О болезни Рикошета все, будто сговорившись, молчали. Но каждый то и дело поглядывал на «монолитчика». Рикошет не говорил, как он себя чувствует, и про голоса, что слышал вчера, молчал. Но выглядел он заметно хуже, чем накануне. Мало того, что теперь он, почти не преставая, скреб спину, плечи и грудь, синюшные вздутия появились у него на шее и на кистях рук. А лицо сделалось болезненно бледным.

– Когда будет окно? – спросил Шрек у Журналиста.

– В семнадцать двадцать одну, – Журналист кинул в костер пустую консервную банку. – Ровно на восемнадцать минут и сорок две секунды. Потом шарахнет так, что мало не покажется, – он облизал ложку и спрятал ее под плащ. – Кто пойдет?

От тяжелой стальной двери, прошитой композитными вставками, с запором в виде штурвала, как на подводной лодке, на первый ярус бункера вела узкая металлическая лесенка в шесть ступенек. Стены, выкрашены в грязно-синий цвет. Старая масляная краска местами облупилась, выставив напоказ серый, шершавый бетон. Под потолком горели длинные люминесцентные лампы. Сколько им лет и почему они по сей день не перегорели – одному Люциферу известно. Если, конечно, Зона входит в сферу его непосредственных интересов.

– Вы не поверите, что я тут нашел! – возбужденно заговорил встретивший группу у порога Шрек. – Это бесценные материалы!

– Бесценные – значит, никто за них копейки не даст, – по-своему прокомментировал ситуацию Вервольф.

– Нет, нет, нет! – быстро замахал руками Шрек. – Я имел в виду не продажную стоимость! Это – информация о проекте «О-сознание»! Все три Радара имеют к нему самое непосредственное отношение!…

– Ты проходы на нижний ярус проверил? – перебил американца Журналист.

– Нет, а…

– Ну, так возьми своего приятеля, – Журналист кивнул на Гейтса, – и проверь. Если есть возможность – заблокируйте. Нет – поставьте детекторы движения. И такие, чтобы, случись что, выли, как черти. Я же сказал, на нижнем уровне псевдогиганты гнездятся. Вот весело-то будет, если они нас почуют и вылезут наверх поразвлечься.

– Псевдогигант в этом проходе застрянет, – недоверчиво прищурился Вервольф.

– Взрослый – да. Но с тебя и малыша хватит.

– Ясно, – Шрек кивнул Гейтсу. – Центр управления – прямо по коридору. Сразу увидите – раздвижные застекленные двери.

Гейтс отдал свой рюкзак Мухе, и оба американца свернули в левый проход.

К утру Рикошету стало совсем плохо. Синюшные желваки с плеч и шеи переползли на лицо сталкера, сделав его похожим на уродливую монгольскую маску. Что происходило с его телом, никто не знал – заглядывать под одежду не рискнул даже преданный Муха. Рикошет ничего не мог есть, только пить просил постоянно. Но даже от сладкого чая, которым напоил его Муха, «монолитчика» дважды вывернуло.

– Не жилец, – глянув в его сторону, покачал головой Вервольф.

И прозвучало это даже не как приговор, а как констатация факта. Который никто не собирался оспаривать.

Выброс произошел в начале одиннадцатого – строго по расписанию.

Сначала почудилось будто из-под бетонного пола, из самых глубин Земли, из ее кипящей магмой сердцевины доносится глубокий, низкочастотный рокот. Воспринимался он не слухом, а всем телом, каждой его клеточкой, почувствовавшей вдруг ужас неминуемой гибели. Затем по-настоящему тряхнуло. Не сильно, но ощутимо. И через помещение будто невидимая волна прокатилась, направленная от центра Зоны к окраине. А может быть, и дальше. И все, кого она коснулась, поняли в этот миг, что ни они сами, ни мир, в котором подобное происходит, уже не станут прежними. Никогда. Реальность, если и не перевернулась с ног на голову, то, уж точно, сильно накренилась. В левую сторону.

С охватившим разум оцепенением нужно было бороться.

Гупи рывком поднялся на ноги.

Стены качнулись и двинулись ему навстречу. Очертания предметов утратили резкость.

Гупи закрыл глаза и медленно сосчитал до десяти.

Кружка кофе сейчас была бы, как никогда, кстати. Но где ж ее возьмешь?

Гупи открыл глаза.

Заночевать пришлось среди сваленных бесформенной грудой бетонных плит и колец. Не слишком удобное место, но другого поблизости не оказалось. Шрек предложил продолжить путь в темноте, поскольку местность была открытая и вляпаться во что-то, по мнению американца, почти невозможно. На него посмотрели, как на идиота, и никто даже не счел нужным как-то отреагировать на столь дурацкую инициативу.

Неподалеку стояли четыре поддона с кирпичами и штабель давно уже промокших, схватившихся и превратившихся в единый монолит мешков с цементным раствором. Откуда посреди поля взялась эта груда строительного материала? Стройки никакой поблизости вроде бы не намечалось. Может быть, везли куда да по дороге решили, что не стоит оно того, плюнули на все да бросили?

Может, и так. А может, совсем иначе. Кому какое дело?

В одном месте на стоящей наклонно плите были видны следы гари – кто-то, когда-то разводил здесь костер. Несколько толстых трубчатых костей с изгрызенными суставами и раздавленный череп – большой, явно не человеческий, говорили о том, что место сие служило пристанищем не только разумным существам, но и плотоядным тварям. Ну, а разбросанное повсюду дерьмо – это уж, как водится, куда ж без него-то. Вся наша жизнь – дерьмо. Мы к нему с детства приучены. Так что, ничего, нас дерьмом не испугаешь. Лишь бы мечтающих нас сожрать монстров поблизости не было, а остальное – переживем.

Уровень радиации под плитами в семь и две десятых раза превышал фоновый, но оно и понятно – до АЭС рукой подать. По сему поводу, Шрек выдал всем по три противорадиационных таблетки. Журналист тоже взял предложенные ему таблетки, но – Гупи специально проследил, – так и не положил их в рот.

Ночь прошла, можно сказать, спокойно.

Четверо – не отряд уже, а то, что от него осталось, – поднялись на невысокий холм.

Перед ними расстилалась поросшая бурьяном равнина, пересеченная наискосок узкой, изломанной полоской измельчавшей, заросшей мутировавшим камышом и осотом речушки. Почти у самого горизонта, будто пальцы, поднятые в зловещем предостережении, указывали в небо полосатые трубы Чернобыльской АЭС. А совсем невдалеке, среди зарослей лопухов, одичавшего хрена и поднявшейся едва ли не в человеческий рост вездесущей полыни виднелись бетонные короба капониров и ДЗОТов, к которым и вел отряд Журналист.

Казалось, цель близка. Но оставалась одна проблема, видимая даже невооруженным глазом, – монстры. Десятки монстров, уродливейшие из самых уродливых порождений Зоны, умные, хитрые, кровожадные и не знающие пощады убийцы. Казалось, все они только затем и собрались на узком пространстве между ведущим к капонирам окопом и холмом, на котором стояли люди, чтобы не дать им пройти. Они даже не пытались атаковать, лишь тупо стояли, порыкивая, время от времени хищно и нервно переступали с лапы на лапу и пялились на людей. Будто были уверены, что те непременно сами к ним спустятся. А ежели так, чего ж суетиться-то понапрасну?

Вервольф скинул с плеча пулемет, дернул затвор, положил ствол на левое предплечье, подкинул и ухватисто цапнул пальцами.

– Ну что, мужики, двинули?

– А что ж, все равно деваться некуда…

И они двинули.

По-настоящему.

По-серьезному.

По-мужицки.

Как могут только сталкеры, которым уже нечего терять, кроме своих никчемных жизней.

– Ты чувствуешь бюреров? – спросил у Излома Гупи.

По дисплею детектора жизненных форм плыли размытые, бесформенные пятна. Должно быть, бетонные стены и низкий, сводчатый потолок смазывали показания датчика.

– Они здесь, – ответил Журналист.

– Где? – нервно оглянулся назад шедший замыкающим Шрек.

Ширина прохода лишь двоим позволяла идти рядом. И этими двумя оказались Гупи и Журналист.

– За стенами. Под полом. Везде.

Гупи готов был поклясться, что услышал, как недовольно засопел американец. Должно быть, решил, что его снова подначивают. А между тем Журналист говорил чистую правду. В Зоне не было такого подземелья, в котором ни обосновалось бы семейство-другое бюреров. А семейка этих тварей, плодящихся, как кошки, могла насчитывать от полутора до трех десятков только взрослых особей. Они были повсюду. Как крысы. И вопрос заключался лишь в том, захотят ли бюреры сами себя показать или предпочтут отсидеться в своих вонючих углах. Поведение бюреров было непредсказуемым. Вернее, никто даже не пытался предугадать их действия. Что же касается Гупи, то он, не колеблясь ни секунды, отдавал предпочтение второму варианту. Ну их на фиг, этих бюреров. Лучше с ними не связываться. Вдруг их местная семейка окажется столь многочисленной, что одного Вервольфа им покажется маловато.

Сталкер на ходу сунул в боковой карман рюкзака бесполезный детектор.

Они уже более двух часов шли по запутанным подземным переходам. Все было одно и то же – неровные, бетонные стены, выкрашенные масляной краской, оплетенные проволочной сеткой, полукруглые плафоны под потолком, прячущие давно и, видимо, навсегда погасшие лампы, ползущие по стенам кабели и трубы. Можно было идти час, год, неделю и вдруг, скользнув случайно лучом света по стене или потолку, испугаться, того что ты так и не сдвинулся с места ни на шаг.

Темно.

Темно и страшно.

Страшно до жути.

До дрожи под коленками.

Страшно, поскольку не помнишь, что произошло. Не знаешь, где находишься. Не понимаешь, что нужно делать.

Где-то вдали – блеклое, расплывшееся пятно света.

Что это?

Выход из преисподней?

Гупи поднял руку, чтобы провести ладонью по лицу. Так можно попытаться вернуться в реальность – начать осознавать себя как физическую величину, имеющую массу и объем.

Пальцы уперлись во что-то твердое.

Пластиковое забрало шлема.

Точно!

На нем защитный скафандр военного сталкера.

Так, уже хорошо…

Его накрыл огненный шквал.

А потом…

Никакого «потом» уже не было.

Ну, что ж, теперь, по крайней мере, ясно, почему так темно, – он потерял фонарь.

А тихо? Почему так тихо?…

Вырубилась акустическая система шлема?

Возможно…

Затянутыми в тонкую перчатку пальцами Гупи подцепил клапан на груди, под которым находилась панель с настройками основных функций скафандра.

Зашипела отодранная «липучка».

Так, отлично. Звук есть. Он ничего не слышит просто потому что вокруг царит безмолвие.

Вопрос – хорошо это или плохо?

Пока неясно.

Гупи протянул руку в сторону.

Пальцы коснулись стены.

– Очухался?

Тусклое пятно света неожиданно ярко вспыхнуло и метнулось к лицу сталкера.

Гупи шел по коридору следом за Главным.

Рядом двигалась его тень.

Тень то отставала, то обгоняла сталкера. То вдруг начинала подавать какие-то знаки. Как будто старалась предостеречь, предупредить о чем-то. А может быть, наоборот, выражала свое полное одобрение и восторг? Гупи был не силен в разгадывании языка жестов. А говорить тень не умела.

По правую руку от сталкера, низко опустив голову и спрятав руки под полы плаща, шел Журналист. Или, все же, Излом?

И он почему-то не отбрасывал тени.

Или неправильным было то, что следом за сталкером бежала его тень?

– Почему у тебя нет тени?

– Не знаю… А должна быть?

– Наверное… У меня есть. Хочешь, я вас познакомлю?

– Нет, – мотнул головой Излом.

Откуда-то очень издалека доносились звуки музыки.

Гупи прислушался.

Играл ситар.

Гупи вытянул руку в сторону и провел пальцем по розовому кафелю.

Следом за пальцем потянулся светящийся след, расплывающийся психоделическими цветными разводами в ядовито-кислотных тонах.

Ситар зазвучал громче.

К нему присоединилась легкая дробь пальцев, уверенно бегающих по туго натянутой коже бонгов.

– Тебе не кажется это странным? – спросил Гупи у Журналиста.

Прежде чем ответить, тот решил конкретизировать:

– Что именно?

– Все! – дал конкретный ответ Гупи.

– В какой-то мере, – весьма неопределенно ответил Журналист.

– Мы дошли до самого центра Зоны. И что мы здесь видим – грязного, полуголого и, на мой взгляд, не вполне вменяемого старика, который, видишь ли, всем тут управляет. И не как-нибудь, а без особых затей – с помощью допотопного пульта дистанционного управления. Как тебе это нравится?